Кадиш (Александр Галич)
Кадиш
слова и музыка Александр Галич
Кадиш — это еврейская поминальная молитва, которую произносит сын в память о покойном отце.
Эта поэма посвящена памяти великого польского писателя, врача и педагога Генрика Гольдшмита (Януша Корчака), погибшего вместе со своими воспитанниками из школы-интерната «Дом сирот» в Варшаве в лагере уничтожения Треблинка.
Как я устал повторять бесконечно всё то же и то же,
Падать и вновь на своя возвращаться круги…
Я не умею молиться, прости меня, Господи Боже.
Я не умею молиться, прости меня и помоги…
А по вечерам всё так же, как ни в чём не бывало, играет музыка:
«Сен-Луи блюз — ты во мне как боль, как ожог!..
Сен-Луи блю-ю-юз!..» — захлёбывается рожок.
А вы сидите и слушаете
И с меня не сводите глаз.
Вы платите деньги и слушаете
И с меня не сводите глаз.
Вы жрёте, пьёте и слушаете —
И с меня не сводите глаз.
И поёт мой рожок про дерево,
На котором я вздёрну вас!
Да-с, да-с…
Падать и вновь на своя возвращаться круги…
Я не умею молиться, прости меня, Господи Боже.
Я не умею молиться, прости меня и помоги…
А по вечерам всё так же, как ни в чём не бывало, играет музыка:
«Сен-Луи блюз — ты во мне как боль, как ожог!..
Сен-Луи блю-ю-юз!..» — захлёбывается рожок.
А вы сидите и слушаете
И с меня не сводите глаз.
Вы платите деньги и слушаете
И с меня не сводите глаз.
Вы жрёте, пьёте и слушаете —
И с меня не сводите глаз.
И поёт мой рожок про дерево,
На котором я вздёрну вас!
Да-с, да-с…
Я никому не желаю зла. Не умею.
Я просто не знаю, как это делается.
Януш Корчак. Дневник
Я просто не знаю, как это делается.
Януш Корчак. Дневник
Уходят из Варшавы поезда,
И всё пустее гетто, всё темней…
Глядит в окно вечерняя звезда,
Гудят всю ночь, прощаясь, поезда…
И я прощаюсь с памятью моей.
Цыган был вор, цыган был врун,
Но тем милей вдвойне —
Он трогал семь певучих струн
И улыбался мне.
И говорил: «Учи, сынок,
Учи цыганский счёт —
Семь дней недели создал Бог,
Семь струн гитары — чёрт.
И он ведётся неспроста,
Тот хитрый счёт, пойми!
Ведь даже радуга — и та
Из тех же из семи
Цветов…»
И всё пустее гетто, всё темней…
Глядит в окно вечерняя звезда,
Гудят всю ночь, прощаясь, поезда…
И я прощаюсь с памятью моей.
Цыган был вор, цыган был врун,
Но тем милей вдвойне —
Он трогал семь певучих струн
И улыбался мне.
И говорил: «Учи, сынок,
Учи цыганский счёт —
Семь дней недели создал Бог,
Семь струн гитары — чёрт.
И он ведётся неспроста,
Тот хитрый счёт, пойми!
Ведь даже радуга — и та
Из тех же из семи
Цветов…»
Осенней медью город опалён,
А я — хранитель всех его чудес.
Я неразменным одарён рублём,
Мне ровно дважды семь, и я влюблён
Во всех дурнушек и во всех принцесс!
Осени меня своим крылом,
Город Детства — с тайнами неназванными!
Счастлив я, что и в беде , и в праздновании
Был слугой твоим и королём.
Я старался сделать всё, что мог,
Не просил судьбу ни разу — высвободи!
И скажу на самой смертной исповеди,
Если есть на свете детский Бог:
Всё я, Боже, получил сполна.
Где, в которой расписаться ведомости?
Об одном прошу — спаси от ненависти,
Мне не причитается она!
А я — хранитель всех его чудес.
Я неразменным одарён рублём,
Мне ровно дважды семь, и я влюблён
Во всех дурнушек и во всех принцесс!
Осени меня своим крылом,
Город Детства — с тайнами неназванными!
Счастлив я, что и в беде , и в праздновании
Был слугой твоим и королём.
Я старался сделать всё, что мог,
Не просил судьбу ни разу — высвободи!
И скажу на самой смертной исповеди,
Если есть на свете детский Бог:
Всё я, Боже, получил сполна.
Где, в которой расписаться ведомости?
Об одном прошу — спаси от ненависти,
Мне не причитается она!
И вот я врач, и вот военный год.
Мне семью пять, а веку — семью два.
В обозе госпитальном кровь и пот,
И кто-то, помню, бредит и поёт
Печальные и странные слова:
«Гори, гори, моя звезда,
Звезда любви приветная,
Ты у меня одна заветная,
Другой не будет никогда…»
Ах, какая в тот день приключилась беда!..
По дороге затопленной, по лесу,
Чтоб проститься со мною, с чужим, навсегда,
Ты прошла пограничную полосу.
И могли ль мы понять в том году роковом,
Что беда эта станет пощадою?..
Полинявшее знамя пустым рукавом
Над платформой качалось дощатою.
Наступила внезапно чужая зима —
И чужая, и всё-таки близкая.
Шла французская фильма в дрянном «синема»,
Барахло торговали австрийское,
Понукали извозчики дохлых коняг,
И в кафе, заколоченном наглухо,
Мы с тобою сидели и пили коньяк
И жевали засохшее яблоко.
И в молчанье мы знали про нашу беду
И надеждой не тешились гиблою,
И в молчанье мы пили за эту звезду,
Что печально горит над могилою:
«Умру ли я, ты над могилою
Гори, сияй, моя звезда…»
Мне семью пять, а веку — семью два.
В обозе госпитальном кровь и пот,
И кто-то, помню, бредит и поёт
Печальные и странные слова:
«Гори, гори, моя звезда,
Звезда любви приветная,
Ты у меня одна заветная,
Другой не будет никогда…»
Ах, какая в тот день приключилась беда!..
По дороге затопленной, по лесу,
Чтоб проститься со мною, с чужим, навсегда,
Ты прошла пограничную полосу.
И могли ль мы понять в том году роковом,
Что беда эта станет пощадою?..
Полинявшее знамя пустым рукавом
Над платформой качалось дощатою.
Наступила внезапно чужая зима —
И чужая, и всё-таки близкая.
Шла французская фильма в дрянном «синема»,
Барахло торговали австрийское,
Понукали извозчики дохлых коняг,
И в кафе, заколоченном наглухо,
Мы с тобою сидели и пили коньяк
И жевали засохшее яблоко.
И в молчанье мы знали про нашу беду
И надеждой не тешились гиблою,
И в молчанье мы пили за эту звезду,
Что печально горит над могилою:
«Умру ли я, ты над могилою
Гори, сияй, моя звезда…»
Уходят из Варшавы поезда,
И скоро наш черёд, как ни крути…
Ну что ж — гори, гори, моя звезда,
Моя шестиконечная звезда!
Гори на рукаве и на груди!
Окликнет эхо давним прозвищем,
И ляжет снег покровом пряничным,
Когда я СНОВА СТАНУ МАЛЕНЬКИМ,
А мир опять — большим и праздничным.
Когда я снова стану облаком,
Когда я снова стану зябликом,
Когда я СНОВА СТАНУ МАЛЕНЬКИМ
И снег опять запахнет яблоком —
И скоро наш черёд, как ни крути…
Ну что ж — гори, гори, моя звезда,
Моя шестиконечная звезда!
Гори на рукаве и на груди!
Окликнет эхо давним прозвищем,
И ляжет снег покровом пряничным,
Когда я СНОВА СТАНУ МАЛЕНЬКИМ,
А мир опять — большим и праздничным.
Когда я снова стану облаком,
Когда я снова стану зябликом,
Когда я СНОВА СТАНУ МАЛЕНЬКИМ
И снег опять запахнет яблоком —
Меня снесут с крылечка, сонного,
И я проснусь от скрипа санного,
Когда я СНОВА СТАНУ МАЛЕНЬКИМ
И мир чудес открою заново.
Звезда в окне, и на груди звезда,
И не поймёшь, которая ясней.
А я устал, и, верно, неспроста
Гудят всю ночь, прощаясь, поезда —
И я прощаюсь с памятью моей…
И я проснусь от скрипа санного,
Когда я СНОВА СТАНУ МАЛЕНЬКИМ
И мир чудес открою заново.
Звезда в окне, и на груди звезда,
И не поймёшь, которая ясней.
А я устал, и, верно, неспроста
Гудят всю ночь, прощаясь, поезда —
И я прощаюсь с памятью моей…
А ещё жила у нас в «Доме сирот» девочка Натя. После тяжёлой болезни она не могла ходить, но зато хорошо рисовала и сочиняла песенки — вот одна из них.
Песенка девочки Нати про кораблик
Я кораблик клеила
Из цветной бумаги,
Из коры и клевера,
С клевером на флаге.
Он зелёный, розовый,
Он в смолистых каплях,
Клеверный, берёзовый ,
Славный мой кораблик.
А когда забулькают ручейки весенние,
Дальнею дорогою, синевой морской
Поплывёт кораблик мой к острову Спасения,
Где ни войн, ни выстрелов — солнце и покой.
Из цветной бумаги,
Из коры и клевера,
С клевером на флаге.
Он зелёный, розовый,
Он в смолистых каплях,
Клеверный, берёзовый ,
Славный мой кораблик.
А когда забулькают ручейки весенние,
Дальнею дорогою, синевой морской
Поплывёт кораблик мой к острову Спасения,
Где ни войн, ни выстрелов — солнце и покой.
Я кораблик ладила,
Пела, словно зяблик,
Зря я время тратила —
Сгинул мой кораблик.
Не в грозо́вом отблеске,
В буре-урагане —
Попросту при обыске
Смяли сапогами…
Но когда забулькают ручейки весенние,
В облаках приветственно протрубит журавль , —
К солнечному берегу, к острову Спасения
Чей-то обязательно доплывёт корабль !
Пела, словно зяблик,
Зря я время тратила —
Сгинул мой кораблик.
Не в грозо́вом отблеске,
В буре-урагане —
Попросту при обыске
Смяли сапогами…
Но когда забулькают ручейки весенние,
В облаках приветственно протрубит журавль , —
К солнечному берегу, к острову Спасения
Чей-то обязательно доплывёт корабль !
Когда-нибудь, когда вы будете вспоминать имена героев, не забудьте, пожалуйста, — я очень прошу вас! — не забудьте Петра Залевского, бывшего гренадёра, инвалида войны, служившего сторожем у нас в «Доме сирот» и убитого польскими полицаями у нас во дворе весной 1942 года.
Он убирал наш бедный двор,
Когда они пришли.
И странен был их разговор —
Как на краю земли,
Как разговор у той черты,
Где только «нет» и «да».
Они ему сказали: «Ты!
А ну, иди сюда!»
Они спросили: «Ты поляк?»
И он сказал: «Поляк».
Они спросили: «Как же так?»
И он сказал: «Вот так».
«Но ты ж, культяпый, хочешь жить!
Зачем же, чёрт возьми,
Ты в гетто нянчится, как жид,
С жидовскими детьми?!
К чему, — сказали, — трам-там-там,
К чему такая спесь?!
Пойми, — сказали, — Польша — там!»
А он ответил: «Здесь!
И здесь она, и там она,
Она везде одна —
Моя несчастная страна…
Прекрасная страна!»
Когда они пришли.
И странен был их разговор —
Как на краю земли,
Как разговор у той черты,
Где только «нет» и «да».
Они ему сказали: «Ты!
А ну, иди сюда!»
Они спросили: «Ты поляк?»
И он сказал: «Поляк».
Они спросили: «Как же так?»
И он сказал: «Вот так».
«Но ты ж, культяпый, хочешь жить!
Зачем же, чёрт возьми,
Ты в гетто нянчится, как жид,
С жидовскими детьми?!
К чему, — сказали, — трам-там-там,
К чему такая спесь?!
Пойми, — сказали, — Польша — там!»
А он ответил: «Здесь!
И здесь она, и там она,
Она везде одна —
Моя несчастная страна…
Прекрасная страна!»
И вновь спросили: «Ты — поляк?»
И он сказал: «Поляк!»
«Ну что ж, — сказали. — Значит, так».
И он ответил: «Так».
«Ну что ж, — сказали. — Кончен бал!»
Скомандовали: «Пли!»
И прежде, чем он сам упал,
Упали костыли.
И прежде, чем пришли покой,
И сон, и тишина,
Он помахать успел рукой
Глядевшим из окна.
…О, дай мне Бог конец такой —
Всю боль испив до дна,
В свой смертный миг махнуть рукой
Глядящим из окна!
И он сказал: «Поляк!»
«Ну что ж, — сказали. — Значит, так».
И он ответил: «Так».
«Ну что ж, — сказали. — Кончен бал!»
Скомандовали: «Пли!»
И прежде, чем он сам упал,
Упали костыли.
И прежде, чем пришли покой,
И сон, и тишина,
Он помахать успел рукой
Глядевшим из окна.
…О, дай мне Бог конец такой —
Всю боль испив до дна,
В свой смертный миг махнуть рукой
Глядящим из окна!
А потом наступил такой день, когда «Дому сирот» — и детям, и воспитателям — приказано было явиться с вещами на Умшлягплац (так называлась при немцах площадь у Гданьского вокзала).
Эшелон уходит ровно в полночь.
Паровоз-балбес пыхтит: «Шолом!»
Вдоль перрона строем встала сволочь.
Сволочь провожает эшелон.
Эшелон уходит ровно в полночь.
Эшелон уходит прямо в рай.
Как мечтает поскорее сволочь
Донести, что Польша — юденфрай.
Юденфрай — Варшава, Познань, Краков,
Весь Протекторат — из края в край
В чёрной чертовне паучьих знаков —
Ныне и вовеки — юденфрай!
А на Умшлягплаце у вокзала
Гетто ждёт устало — чей черёд?
И гремит последняя осанна
Лаем полицая: «Дом сирот»!
Паровоз-балбес пыхтит: «Шолом!»
Вдоль перрона строем встала сволочь.
Сволочь провожает эшелон.
Эшелон уходит ровно в полночь.
Эшелон уходит прямо в рай.
Как мечтает поскорее сволочь
Донести, что Польша — юденфрай.
Юденфрай — Варшава, Познань, Краков,
Весь Протекторат — из края в край
В чёрной чертовне паучьих знаков —
Ныне и вовеки — юденфрай!
А на Умшлягплаце у вокзала
Гетто ждёт устало — чей черёд?
И гремит последняя осанна
Лаем полицая: «Дом сирот»!
Шевелит губами переводчик —
Глотка пересохла, грудь в тисках…
Но уже поднялся старый Корчак
С девочкою Натей на руках.
Знаменосец — козырёк заломом,
Чубчик вьётся, словно завитой.
И горит на знамени зелёном —
Клевер, клевер, клевер золотой.
Два горниста поднимают трубы,
Знаменосец выпрямил древко…
Детские обветренные губы
Запевают гордо и легко:
Глотка пересохла, грудь в тисках…
Но уже поднялся старый Корчак
С девочкою Натей на руках.
Знаменосец — козырёк заломом,
Чубчик вьётся, словно завитой.
И горит на знамени зелёном —
Клевер, клевер, клевер золотой.
Два горниста поднимают трубы,
Знаменосец выпрямил древко…
Детские обветренные губы
Запевают гордо и легко:
«Наш славный поход начинается просто:
От Старого Мяста до Гданьского моста,
И дальше, и с песней, построясь по росту, —
К варшавским предместьям, по Гданьскому мосту,
По Гданьскому мосту!
По улицам Гданьска, по улицам Гданьска
Шагают девчонки Марыся и Баська,
А маленький Боля, а рыженький Боля
Застыл, потрясённый, у края прибоя,
У края прибоя…»
Пахнет морем, тёплым и солёным,
Вечным морем и людской тщетой,
И горит на знамени зелёном —
Клевер, клевер, клевер золотой!
Мы идём по четверо, рядами,
Сквозь кордон эсэсовских ворон…
Дальше начинается преданье.
Дальше мы выходим на перрон.
И бежит за мною переводчик,
Робко прикасается к плечу:
«Вам разрешено остаться, Корчак…»
Если верить сказке, я молчу.
К поезду, к чугунному парому,
Я веду детей, как на урок.
Надо — вдоль вагонов по перрону,
Вдоль. А мы шагаем — поперёк!
Рваными ботинками бряцая,
Мы идём не вдоль, а поперёк,
И берут, смешавшись, полицаи
Кожаной рукой под козырёк!
Вечным морем и людской тщетой,
И горит на знамени зелёном —
Клевер, клевер, клевер золотой!
Мы идём по четверо, рядами,
Сквозь кордон эсэсовских ворон…
Дальше начинается преданье.
Дальше мы выходим на перрон.
И бежит за мною переводчик,
Робко прикасается к плечу:
«Вам разрешено остаться, Корчак…»
Если верить сказке, я молчу.
К поезду, к чугунному парому,
Я веду детей, как на урок.
Надо — вдоль вагонов по перрону,
Вдоль. А мы шагаем — поперёк!
Рваными ботинками бряцая,
Мы идём не вдоль, а поперёк,
И берут, смешавшись, полицаи
Кожаной рукой под козырёк!
И стихает плач в аду вагонном,
И над всей прощальной маетой —
Пламенем на знамени зелёном —
Клевер, клевер, клевер золотой!
Может, в жизни было по-другому,
Только эта сказка вам не врёт:
К своему последнему вагону,
К своему чистилищу-вагону,
К пахнущему хлоркою вагону
С песнею подходит «Дом сирот»:
«По улицам Лодзи, по улицам Лодзи
Шагают вприпрыжку почтенные гости,
Шагают мальчишки, шагают девчонки,
И дуют в дуделки, и крутят трещотки…
И крутят трещотки!
Ведут нас дороги, и шляхи, и тракты
В снега Закопане, где синие Татры,
На белой вершине — зелёное знамя,
И вся наша медная Польша под нами,
Вся Польша…»
И над всей прощальной маетой —
Пламенем на знамени зелёном —
Клевер, клевер, клевер золотой!
Может, в жизни было по-другому,
Только эта сказка вам не врёт:
К своему последнему вагону,
К своему чистилищу-вагону,
К пахнущему хлоркою вагону
С песнею подходит «Дом сирот»:
«По улицам Лодзи, по улицам Лодзи
Шагают вприпрыжку почтенные гости,
Шагают мальчишки, шагают девчонки,
И дуют в дуделки, и крутят трещотки…
И крутят трещотки!
Ведут нас дороги, и шляхи, и тракты
В снега Закопане, где синие Татры,
На белой вершине — зелёное знамя,
И вся наша медная Польша под нами,
Вся Польша…»
И тут кто-то, не выдержав, дал сигнал к отправлению — и эшелон Варшава — Треблинка задолго до назначенного часа — случай совершенно невероятный — тронулся в путь…
Вот и кончена песня.
Вот и смолкли трещотки,
Вот и скорчено небо
В переплёте решётки…
И державе своей
Под вагонную тряску
Сочиняет король
Угомонную сказку…
Итак, начнём, благословясь…
Лет сто тому назад
В своём дворце неряха-князь
Развёл везде такую грязь,
Что был и сам не рад.
И как-то, очень рассердясь,
Призвал он маляра.
«А не пора ли, — молвил князь, —
Закрасить краской эту грязь?»
Маляр сказал: «Пора!
Давно пора, вельможный князь,
Давным-давно пора».
И стала грязно-белой грязь,
И стала грязно-синей грязь,
И стала грязно-жёлтой грязь
Под кистью маляра.
А потому, что грязь — есть грязь,
В какой ты цвет её ни крась.
Нет, некстати была эта сказка, некстати…
И молчит моя милая чудо-держава,
А потом неожиданно голосом Нати
Невпопад говорит: «До свиданья, Варшава!»
И тогда, как стучат колотушкой о шпалу,
Застучали сердца — колотушкой о шпалу,
Загудели сердца: «Мы вернёмся в Варшаву!
Мы вернёмся, вернёмся, вернёмся в Варшаву!»
По вагонам, подобно лесному пожару,
Из вагона в вагон, от состава к составу,
Как присяга, гремит: «Мы вернёмся в Варшаву!
Мы вернёмся, вернёмся, вернёмся в Варшаву!
Пусть мы дымом растаем над адовым пеклом,
Пусть тела превратятся в горючую лаву —
Но дождём, но травою, но ветром, но пеплом
Мы вернёмся, вернёмся, вернёмся в Варшаву!»
Вот и смолкли трещотки,
Вот и скорчено небо
В переплёте решётки…
И державе своей
Под вагонную тряску
Сочиняет король
Угомонную сказку…
Итак, начнём, благословясь…
Лет сто тому назад
В своём дворце неряха-князь
Развёл везде такую грязь,
Что был и сам не рад.
И как-то, очень рассердясь,
Призвал он маляра.
«А не пора ли, — молвил князь, —
Закрасить краской эту грязь?»
Маляр сказал: «Пора!
Давно пора, вельможный князь,
Давным-давно пора».
И стала грязно-белой грязь,
И стала грязно-синей грязь,
И стала грязно-жёлтой грязь
Под кистью маляра.
А потому, что грязь — есть грязь,
В какой ты цвет её ни крась.
Нет, некстати была эта сказка, некстати…
И молчит моя милая чудо-держава,
А потом неожиданно голосом Нати
Невпопад говорит: «До свиданья, Варшава!»
И тогда, как стучат колотушкой о шпалу,
Застучали сердца — колотушкой о шпалу,
Загудели сердца: «Мы вернёмся в Варшаву!
Мы вернёмся, вернёмся, вернёмся в Варшаву!»
По вагонам, подобно лесному пожару,
Из вагона в вагон, от состава к составу,
Как присяга, гремит: «Мы вернёмся в Варшаву!
Мы вернёмся, вернёмся, вернёмся в Варшаву!
Пусть мы дымом растаем над адовым пеклом,
Пусть тела превратятся в горючую лаву —
Но дождём, но травою, но ветром, но пеплом
Мы вернёмся, вернёмся, вернёмся в Варшаву!»
А мне-то, а мне — что делать?
И так моё сердце — в клочьях!
Я в том же трясусь вагоне
И в том же горю пожаре…
Но из года семидесятого
Я вам кричу: «Пан Корчак!
Не возвращайтесь!
Вам стыдно будет в этой Варшаве!
Землю отмыли добела,
Нету ни рвов, ни кочек,
Гранитные обелиски
Твердят о бессмертной славе…
Но слёзы и кровь забыты,
Поймите это, пан Корчак!
И — не возвращайтесь!
Вам страшно будет в этой Варшаве!
Дали зрелищ и хлеба,
Взяли Вислу и Татры,
Землю, море и небо —
Всё, мол, наше… А так ли?!
Дня осеннего пряжа
С вещим зовом кукушки —
Ваша? Врёте, не ваша!
Это осень Костюшки!
И так моё сердце — в клочьях!
Я в том же трясусь вагоне
И в том же горю пожаре…
Но из года семидесятого
Я вам кричу: «Пан Корчак!
Не возвращайтесь!
Вам стыдно будет в этой Варшаве!
Землю отмыли добела,
Нету ни рвов, ни кочек,
Гранитные обелиски
Твердят о бессмертной славе…
Но слёзы и кровь забыты,
Поймите это, пан Корчак!
И — не возвращайтесь!
Вам страшно будет в этой Варшаве!
Дали зрелищ и хлеба,
Взяли Вислу и Татры,
Землю, море и небо —
Всё, мол, наше… А так ли?!
Дня осеннего пряжа
С вещим зовом кукушки —
Ваша? Врёте, не ваша!
Это осень Костюшки!
Небо в пепле и в саже
От фабричного дыма.
Ваше? Врёте, не ваше!
Это небо Тувима!
Сосны — гордые стражи
Там, над Балтикой пенной, —
Ваши? Врёте, не ваши!
Это сосны Шопена!
Беды плодятся весело,
Радость в слезах и в корчах,
И много ль мы видели радости
На маленьком нашем шаре?!
Не возвращайтесь в Варшаву,
Я очень прошу вас, пан Корчак!
Не возвращайтесь!
Вам нечего делать в этой Варшаве!
Паясничают гомункулусы ,
Геройские рожи корчат,
Рвётся к нечистой власти
Орава речистой швали…
Не возвращайтесь в Варшаву,
Я очень прошу вас, пан Корчак!
Вы будете чужеземцем
В вашей родной Варшаве!»
От фабричного дыма.
Ваше? Врёте, не ваше!
Это небо Тувима!
Сосны — гордые стражи
Там, над Балтикой пенной, —
Ваши? Врёте, не ваши!
Это сосны Шопена!
Беды плодятся весело,
Радость в слезах и в корчах,
И много ль мы видели радости
На маленьком нашем шаре?!
Не возвращайтесь в Варшаву,
Я очень прошу вас, пан Корчак!
Не возвращайтесь!
Вам нечего делать в этой Варшаве!
Паясничают гомункулусы ,
Геройские рожи корчат,
Рвётся к нечистой власти
Орава речистой швали…
Не возвращайтесь в Варшаву,
Я очень прошу вас, пан Корчак!
Вы будете чужеземцем
В вашей родной Варшаве!»
А по вечерам всё так же играет музыка. Музыка, музыка — как ни в чём не бывало: «Сен-Луи блюз — ты во мне как боль, как ожог!.. Сен-Луи блю-ю-юз!..» — захлёбывается рожок.
На пластинках «моно» и «стерео»,
Горячей признанья в любви,
Поёт мой рожок про дерево —
Там, на родине, в Сен-Луи.
Над землёй моей отчей выстрелы
Пыльной ночью — всё бах да бах!
Но гоните монету, мистеры,
И за выпивку, и за баб!
А ещё — ну прямо комедия! —
А ещё за вами должок —
Выкладывайте последние
За то, что поёт рожок!
А вы сидите и слушаете
И с меня не сводите глаз.
Вы платите деньги и слушаете
И с меня не сводите глаз.
Вы жрёте, пьёте и слушаете —
И с меня не сводите глаз.
И поёт мой рожок про дерево,
На котором я вздёрну вас!
Да-с! Да-с!
Я никому не желаю зла. Не умею. Я просто не знаю, как это делается.
Как я устал повторять бесконечно всё то же и то же,
Падать и вновь на своя возвращаться круги…
Я не умею молиться, прости меня, Господи Боже.
Я не умею молиться. Прости меня и помоги!..
1970
Год: 1970
Жанр: АП, Классическая АП, Поэзия
Тэги: Кадиш, Корчак, Холокост, Память, Варшава, Дети, Война
Исполнение
| Видео/аудио | Исполнитель | Ссылка | Комментарий |
|---|---|---|---|
| Аудио | Александр Галич | Link |
0