Кадиш (Александр Галич): различия между версиями
Admin (обсуждение | вклад) Новая страница: «{{Song |Name=Кадиш |FirstString=Как я устал повторять бесконечно всё то же и то же |Composer=Александр Галич |Lyric=Александр Галич |Genre=АП,классическая АП,поэзия |Tag=Кадиш, Корчак, Холокост, Память, Варшава, Дети, Война |Date=1970 |Chords=Нет |Authorized=Нет }} <blockquote> Кадиш — это еврейская...» |
Admin (обсуждение | вклад) мНет описания правки |
||
| Строка 12: | Строка 12: | ||
<blockquote> | <blockquote> | ||
Кадиш — это еврейская поминальная молитва, которую произносит сын в память о покойном отце. | Кадиш — это еврейская поминальная молитва, которую произносит сын в память о покойном отце. | ||
</blockquote> | |||
<small>Эта поэма посвящена памяти великого польского писателя, врача и педагога Генрика Гольдшмита (Януша Корчака), погибшего вместе со своими воспитанниками из школы-интерната «Дом сирот» в Варшаве в лагере уничтожения Треблинка.</small> | |||
<poem с=1> | |||
<poem> | |||
Как я устал повторять бесконечно всё то же и то же, | Как я устал повторять бесконечно всё то же и то же, | ||
Падать и вновь на своя возвращаться круги… | Падать и вновь на своя возвращаться круги… | ||
| Строка 35: | Строка 36: | ||
На котором я вздёрну вас! | На котором я вздёрну вас! | ||
Да-с, да-с… | Да-с, да-с… | ||
</poem> | |||
<poem c=1> | |||
Я никому не желаю зла. Не умею. | ''Я никому не желаю зла. Не умею. | ||
Я просто не знаю, как это делается. | ''Я просто не знаю, как это делается. | ||
'' Януш Корчак. Дневник'' | |||
</poem> | |||
Уходят из Варшавы поезда, | <poem>Уходят из Варшавы поезда, | ||
И всё пустее гетто, всё темней… | И всё пустее гетто, всё темней… | ||
Глядит в окно вечерняя звезда, | Глядит в окно вечерняя звезда, | ||
| Строка 47: | Строка 48: | ||
И я прощаюсь с памятью моей. | И я прощаюсь с памятью моей. | ||
Цыган был вор, цыган был врун, | Цыган был вор, цыган был врун, | ||
Но тем милей вдвойне — | Но тем милей вдвойне — | ||
Он трогал семь певучих струн | Он трогал семь певучих струн | ||
И улыбался мне. | И улыбался мне. | ||
И говорил: «Учи, сынок, | И говорил: «Учи, сынок, | ||
Учи цыганский счёт — | Учи цыганский счёт — | ||
Семь дней недели создал Бог, | Семь дней недели создал Бог, | ||
Семь струн гитары — чёрт. | Семь струн гитары — чёрт. | ||
И он ведётся неспроста, | И он ведётся неспроста, | ||
Тот хитрый счёт, пойми! | Тот хитрый счёт, пойми! | ||
Ведь даже радуга — и та | Ведь даже радуга — и та | ||
Из тех же из семи | Из тех же из семи | ||
Цветов…» | Цветов…» | ||
Осенней медью город опалён, | Осенней медью город опалён, | ||
| Строка 67: | Строка 68: | ||
Во всех дурнушек и во всех принцесс! | Во всех дурнушек и во всех принцесс! | ||
Осени меня своим крылом, | Осени меня своим крылом, | ||
Город Детства — с тайнами неназванными! | Город Детства — с тайнами неназванными! | ||
Счастлив я, что и в беде , и в праздновании | Счастлив я, что и в беде , и в праздновании | ||
Был слугой твоим и королём. | Был слугой твоим и королём. | ||
Я старался сделать всё, что мог, | Я старался сделать всё, что мог, | ||
Не просил судьбу ни разу — высвободи! | Не просил судьбу ни разу — высвободи! | ||
И скажу на самой смертной исповеди, | И скажу на самой смертной исповеди, | ||
Если есть на свете детский Бог: | Если есть на свете детский Бог: | ||
Всё я, Боже, получил сполна. | Всё я, Боже, получил сполна. | ||
Где, в которой расписаться ведомости? | Где, в которой расписаться ведомости? | ||
Об одном прошу — спаси от ненависти, | Об одном прошу — спаси от ненависти, | ||
Мне не причитается она! | Мне не причитается она! | ||
</poem> | |||
И вот я врач, и вот военный год. | <poem c=1>И вот я врач, и вот военный год. | ||
Мне семью пять, а веку — семью два. | Мне семью пять, а веку — семью два. | ||
В обозе госпитальном кровь и пот, | В обозе госпитальном кровь и пот, | ||
И кто-то, помню, бредит и поёт | И кто-то, помню, бредит и поёт | ||
Печальные и странные слова: | Печальные и странные слова: | ||
'' «Гори, гори, моя звезда, | |||
«Гори, гори, моя звезда, | '' Звезда любви приветная, | ||
Звезда любви приветная, | '' Ты у меня одна заветная, | ||
Ты у меня одна заветная, | '' Другой не будет никогда…»</poem> | ||
Другой не будет никогда…» | |||
Ах, какая в тот день приключилась беда!.. | Ах, какая в тот день приключилась беда!.. | ||
Версия от 18:27, 1 сентября 2025
Кадиш
слова и музыка Александр Галич
Кадиш — это еврейская поминальная молитва, которую произносит сын в память о покойном отце.
Эта поэма посвящена памяти великого польского писателя, врача и педагога Генрика Гольдшмита (Януша Корчака), погибшего вместе со своими воспитанниками из школы-интерната «Дом сирот» в Варшаве в лагере уничтожения Треблинка.
Падать и вновь на своя возвращаться круги…
Я не умею молиться, прости меня, Господи Боже.
Я не умею молиться, прости меня и помоги…
А по вечерам всё так же, как ни в чём не бывало, играет музыка:
«Сен-Луи блюз — ты во мне как боль, как ожог!..
Сен-Луи блю-ю-юз!..» — захлёбывается рожок.
А вы сидите и слушаете
И с меня не сводите глаз.
Вы платите деньги и слушаете
И с меня не сводите глаз.
Вы жрёте, пьёте и слушаете —
И с меня не сводите глаз.
И поёт мой рожок про дерево,
На котором я вздёрну вас!
Да-с, да-с…
Я просто не знаю, как это делается.
Януш Корчак. Дневник
И всё пустее гетто, всё темней…
Глядит в окно вечерняя звезда,
Гудят всю ночь, прощаясь, поезда…
И я прощаюсь с памятью моей.
Цыган был вор, цыган был врун,
Но тем милей вдвойне —
Он трогал семь певучих струн
И улыбался мне.
И говорил: «Учи, сынок,
Учи цыганский счёт —
Семь дней недели создал Бог,
Семь струн гитары — чёрт.
И он ведётся неспроста,
Тот хитрый счёт, пойми!
Ведь даже радуга — и та
Из тех же из семи
Цветов…»
А я — хранитель всех его чудес.
Я неразменным одарён рублём,
Мне ровно дважды семь, и я влюблён
Во всех дурнушек и во всех принцесс!
Осени меня своим крылом,
Город Детства — с тайнами неназванными!
Счастлив я, что и в беде , и в праздновании
Был слугой твоим и королём.
Я старался сделать всё, что мог,
Не просил судьбу ни разу — высвободи!
И скажу на самой смертной исповеди,
Если есть на свете детский Бог:
Всё я, Боже, получил сполна.
Где, в которой расписаться ведомости?
Об одном прошу — спаси от ненависти,
Мне не причитается она!
Мне семью пять, а веку — семью два.
В обозе госпитальном кровь и пот,
И кто-то, помню, бредит и поёт
Печальные и странные слова:
«Гори, гори, моя звезда,
Звезда любви приветная,
Ты у меня одна заветная,
Другой не будет никогда…»
Ах, какая в тот день приключилась беда!.. По дороге затопленной, по лесу, Чтоб проститься со мною, с чужим, навсегда, Ты прошла пограничную полосу. И могли ль мы понять в том году роковом, Что беда эта станет пощадою?.. Полинявшее знамя пустым рукавом Над платформой качалось дощатою. Наступила внезапно чужая зима — И чужая, и всё-таки близкая. Шла французская фильма в дрянном «синема», Барахло торговали австрийское, Понукали извозчики дохлых коняг, И в кафе, заколоченном наглухо, Мы с тобою сидели и пили коньяк И жевали засохшее яблоко. И в молчанье мы знали про нашу беду И надеждой не тешились гиблою, И в молчанье мы пили за эту звезду, Что печально горит над могилою:
«Умру ли я, ты над могилою Гори, сияй, моя звезда…»
Уходят из Варшавы поезда, И скоро наш черёд, как ни крути… Ну что ж — гори, гори, моя звезда, Моя шестиконечная звезда! Гори на рукаве и на груди!
Окликнет эхо давним прозвищем, И ляжет снег покровом пряничным, Когда я СНОВА СТАНУ МАЛЕНЬКИМ, А мир опять — большим и праздничным.
Когда я снова стану облаком, Когда я снова стану зябликом, Когда я СНОВА СТАНУ МАЛЕНЬКИМ И снег опять запахнет яблоком —
Меня снесут с крылечка, сонного, И я проснусь от скрипа санного, Когда я СНОВА СТАНУ МАЛЕНЬКИМ И мир чудес открою заново.
Звезда в окне, и на груди звезда, И не поймёшь, которая ясней. А я устал, и, верно, неспроста Гудят всю ночь, прощаясь, поезда — И я прощаюсь с памятью моей…
А ещё жила у нас в «Доме сирот» девочка Натя. После тяжёлой болезни она не могла ходить, но зато хорошо рисовала и сочиняла песенки — вот одна из них. Песенка девочки Нати про кораблик
Я кораблик клеила Из цветной бумаги, Из коры и клевера, С клевером на флаге. Он зелёный, розовый, Он в смолистых каплях, Клеверный, берёзовый , Славный мой кораблик.
А когда забулькают ручейки весенние, Дальнею дорогою, синевой морской Поплывёт кораблик мой к острову Спасения, Где ни войн, ни выстрелов — солнце и покой.
Я кораблик ладила, Пела, словно зяблик, Зря я время тратила — Сгинул мой кораблик. Не в грозо́вом отблеске, В буре-урагане — Попросту при обыске Смяли сапогами…
Но когда забулькают ручейки весенние, В облаках приветственно протрубит журавль , — К солнечному берегу, к острову Спасения Чей-то обязательно доплывёт корабль !
Когда-нибудь, когда вы будете вспоминать имена героев, не забудьте, пожалуйста, — я очень прошу вас! — не забудьте Петра Залевского, бывшего гренадёра, инвалида войны, служившего сторожем у нас в «Доме сирот» и убитого польскими полицаями у нас во дворе весной 1942 года.
Он убирал наш бедный двор, Когда они пришли. И странен был их разговор — Как на краю земли, Как разговор у той черты, Где только «нет» и «да». Они ему сказали: «Ты! А ну, иди сюда!» Они спросили: «Ты поляк?» И он сказал: «Поляк». Они спросили: «Как же так?» И он сказал: «Вот так». «Но ты ж, культяпый, хочешь жить! Зачем же, чёрт возьми, Ты в гетто нянчится, как жид, С жидовскими детьми?! К чему, — сказали, — трам-там-там, К чему такая спесь?! Пойми, — сказали, — Польша — там!» А он ответил: «Здесь! И здесь она, и там она, Она везде одна — Моя несчастная страна… Прекрасная страна!» И вновь спросили: «Ты — поляк?» И он сказал: «Поляк!» «Ну что ж, — сказали. — Значит, так». И он ответил: «Так». «Ну что ж, — сказали. — Кончен бал!» Скомандовали: «Пли!» И прежде, чем он сам упал, Упали костыли. И прежде, чем пришли покой, И сон, и тишина, Он помахать успел рукой Глядевшим из окна.
…О, дай мне Бог конец такой — Всю боль испив до дна, В свой смертный миг махнуть рукой Глядящим из окна!
А потом наступил такой день, когда «Дому сирот» — и детям, и воспитателям — приказано было явиться с вещами на Умшлягплац (так называлась при немцах площадь у Гданьского вокзала).
Эшелон уходит ровно в полночь. Паровоз-балбес пыхтит: «Шолом !» Вдоль перрона строем встала сволочь. Сволочь провожает эшелон.
Эшелон уходит ровно в полночь. Эшелон уходит прямо в рай. Как мечтает поскорее сволочь Донести, что Польша — юденфрай.
Юденфрай — Варшава, Познань, Краков, Весь Протекторат — из края в край В чёрной чертовне паучьих знаков — Ныне и вовеки — юденфрай!
А на Умшлягплаце у вокзала Гетто ждёт устало — чей черёд? И гремит последняя осанна Лаем полицая: «Дом сирот»!
Шевелит губами переводчик — Глотка пересохла, грудь в тисках… Но уже поднялся старый Корчак С девочкою Натей на руках.
Знаменосец — козырёк заломом, Чубчик вьётся, словно завитой. И горит на знамени зелёном — Клевер, клевер, клевер золотой.
Два горниста поднимают трубы, Знаменосец выпрямил древко… Детские обветренные губы Запевают гордо и легко:
«Наш славный поход начинается просто: От Старого Мяста до Гданьского моста, И дальше, и с песней, построясь по росту, — К варшавским предместьям, по Гданьскому мосту, По Гданьскому мосту! По улицам Гданьска, по улицам Гданьска Шагают девчонки Марыся и Баська, А маленький Боля, а рыженький Боля Застыл, потрясённый, у края прибоя, У края прибоя…»
Пахнет морем, тёплым и солёным, Вечным морем и людской тщетой, И горит на знамени зелёном — Клевер, клевер, клевер золотой!
Мы идём по четверо, рядами, Сквозь кордон эсэсовских ворон… Дальше начинается преданье. Дальше мы выходим на перрон.
И бежит за мною переводчик, Робко прикасается к плечу: «Вам разрешено остаться, Корчак…» Если верить сказке, я молчу.
К поезду, к чугунному парому, Я веду детей, как на урок. Надо — вдоль вагонов по перрону, Вдоль. А мы шагаем — поперёк!
Рваными ботинками бряцая, Мы идём не вдоль, а поперёк, И берут, смешавшись, полицаи Кожаной рукой под козырёк!
И стихает плач в аду вагонном, И над всей прощальной маетой — Пламенем на знамени зелёном — Клевер, клевер, клевер золотой!
Может, в жизни было по-другому, Только эта сказка вам не врёт: К своему последнему вагону, К своему чистилищу-вагону, К пахнущему хлоркою вагону С песнею подходит «Дом сирот»:
«По улицам Лодзи, по улицам Лодзи Шагают вприпрыжку почтенные гости, Шагают мальчишки, шагают девчонки, И дуют в дуделки, и крутят трещотки… И крутят трещотки! Ведут нас дороги, и шляхи, и тракты В снега Закопане, где синие Татры, На белой вершине — зелёное знамя, И вся наша медная Польша под нами, Вся Польша…»
И тут кто-то, не выдержав, дал сигнал к отправлению — и эшелон Варшава — Треблинка задолго до назначенного часа — случай совершенно невероятный — тронулся в путь…
Вот и кончена песня. Вот и смолкли трещотки, Вот и скорчено небо В переплёте решётки… И державе своей Под вагонную тряску Сочиняет король Угомонную сказку…
Итак, начнём, благословясь… Лет сто тому назад В своём дворце неряха-князь Развёл везде такую грязь,
Что был и сам не рад. И как-то, очень рассердясь, Призвал он маляра. «А не пора ли, — молвил князь, — Закрасить краской эту грязь?» Маляр сказал: «Пора! Давно пора, вельможный князь, Давным-давно пора». И стала грязно-белой грязь, И стала грязно-синей грязь, И стала грязно-жёлтой грязь Под кистью маляра. А потому, что грязь — есть грязь, В какой ты цвет её ни крась.
Нет, некстати была эта сказка, некстати… И молчит моя милая чудо-держава, А потом неожиданно голосом Нати Невпопад говорит: «До свиданья, Варшава!» И тогда, как стучат колотушкой о шпалу, Застучали сердца — колотушкой о шпалу, Загудели сердца: «Мы вернёмся в Варшаву! Мы вернёмся, вернёмся, вернёмся в Варшаву!» По вагонам, подобно лесному пожару, Из вагона в вагон, от состава к составу, Как присяга, гремит: «Мы вернёмся в Варшаву! Мы вернёмся, вернёмся, вернёмся в Варшаву! Пусть мы дымом растаем над адовым пеклом, Пусть тела превратятся в горючую лаву — Но дождём, но травою, но ветром, но пеплом Мы вернёмся, вернёмся, вернёмся в Варшаву!»
А мне-то, а мне — что делать? И так моё сердце — в клочьях! Я в том же трясусь вагоне И в том же горю пожаре… Но из года семидесятого Я вам кричу: «Пан Корчак! Не возвращайтесь! Вам стыдно будет в этой Варшаве!
Землю отмыли добела, Нету ни рвов, ни кочек, Гранитные обелиски Твердят о бессмертной славе… Но слёзы и кровь забыты, Поймите это, пан Корчак! И — не возвращайтесь! Вам страшно будет в этой Варшаве!
Дали зрелищ и хлеба, Взяли Вислу и Татры, Землю, море и небо — Всё, мол, наше… А так ли?! Дня осеннего пряжа
С вещим зовом кукушки — Ваша? Врёте, не ваша! Это осень Костюшки! Небо в пепле и в саже От фабричного дыма. Ваше? Врёте, не ваше!
Это небо Тувима! Сосны — гордые стражи Там, над Балтикой пенной, — Ваши? Врёте, не ваши! Это сосны Шопена! Беды плодятся весело, Радость в слезах и в корчах, И много ль мы видели радости На маленьком нашем шаре?! Не возвращайтесь в Варшаву, Я очень прошу вас, пан Корчак! Не возвращайтесь! Вам нечего делать в этой Варшаве!
Паясничают гомункулусы , Геройские рожи корчат, Рвётся к нечистой власти Орава речистой швали… Не возвращайтесь в Варшаву, Я очень прошу вас, пан Корчак! Вы будете чужеземцем В вашей родной Варшаве!»
А по вечерам всё так же играет музыка. Музыка, музыка — как ни в чём не бывало: «Сен-Луи блюз — ты во мне как боль, как ожог!.. Сен-Луи блю-ю-юз!..» — захлёбывается рожок.
На пластинках «моно» и «стерео»,
Горячей признанья в любви,
Поёт мой рожок про дерево —
Там, на родине, в Сен-Луи.
Над землёй моей отчей выстрелы Пыльной ночью — всё бах да бах! Но гоните монету, мистеры, И за выпивку, и за баб! А ещё — ну прямо комедия! — А ещё за вами должок — Выкладывайте последние За то, что поёт рожок! А вы сидите и слушаете И с меня не сводите глаз. Вы платите деньги и слушаете И с меня не сводите глаз. Вы жрёте, пьёте и слушаете — И с меня не сводите глаз. И поёт мой рожок про дерево, На котором я вздёрну вас! Да-с! Да-с!
Я никому не желаю зла. Не умею. Я просто не знаю, как это делается.
Как я устал повторять бесконечно всё то же и то же, Падать и вновь на своя возвращаться круги… Я не умею молиться, прости меня, Господи Боже. Я не умею молиться. Прости меня и помоги!.. </poem>1970
Год: 1970
Жанр: АП, Классическая АП, Поэзия
Тэги: Кадиш, Корчак, Холокост, Память, Варшава, Дети, Война
Исполнение
| Видео/аудио | Исполнитель | Ссылка | Комментарий |
|---|---|---|---|
| Аудио | Александр Галич | Link |