Новая страница: «{{Song |Name=Кадиш |FirstString=Как я устал повторять бесконечно всё то же и то же |Composer=Александр Галич |Lyric=Александр Галич |Genre=АП,классическая АП,поэзия |Tag=Кадиш, Корчак, Холокост, Память, Варшава, Дети, Война |Date=1970 |Chords=Нет |Authorized=Нет }} <blockquote> Кадиш — это еврейская...»
 
мНет описания правки
Строка 12: Строка 12:
<blockquote>
<blockquote>
Кадиш — это еврейская поминальная молитва, которую произносит сын в память о покойном отце.
Кадиш — это еврейская поминальная молитва, которую произносит сын в память о покойном отце.
</blockquote>
<small>Эта поэма посвящена памяти великого польского писателя, врача и педагога Генрика Гольдшмита (Януша Корчака), погибшего вместе со своими воспитанниками из школы-интерната «Дом сирот» в Варшаве в лагере уничтожения Треблинка.</small>


Эта поэма посвящена памяти великого польского писателя, врача и педагога Генрика Гольдшмита (Януша Корчака), погибшего вместе со своими воспитанниками из школы-интерната «Дом сирот» в Варшаве в лагере уничтожения Треблинка.
<poem с=1>
</blockquote>
<poem>
Как я устал повторять бесконечно всё то же и то же,
Как я устал повторять бесконечно всё то же и то же,
Падать и вновь на своя возвращаться круги…
Падать и вновь на своя возвращаться круги…
Строка 35: Строка 36:
На котором я вздёрну вас!
На котором я вздёрну вас!
Да-с, да-с…
Да-с, да-с…
 
</poem>
 
<poem c=1>
Я никому не желаю зла. Не умею.  
''Я никому не желаю зла. Не умею.  
Я просто не знаю, как это делается.
''Я просто не знаю, как это делается.
                                            Януш Корчак. Дневник
''                                            Януш Корчак. Дневник''
 
</poem>
Уходят из Варшавы поезда,
<poem>Уходят из Варшавы поезда,
И всё пустее гетто, всё темней…
И всё пустее гетто, всё темней…
Глядит в окно вечерняя звезда,
Глядит в окно вечерняя звезда,
Строка 47: Строка 48:
И я прощаюсь с памятью моей.
И я прощаюсь с памятью моей.


Цыган был вор, цыган был врун,
  Цыган был вор, цыган был врун,
Но тем милей вдвойне —
  Но тем милей вдвойне —
Он трогал семь певучих струн
  Он трогал семь певучих струн
И улыбался мне.
  И улыбался мне.
И говорил: «Учи, сынок,
  И говорил: «Учи, сынок,
Учи цыганский счёт —
  Учи цыганский счёт —
Семь дней недели создал Бог,
  Семь дней недели создал Бог,
Семь струн гитары — чёрт.
  Семь струн гитары — чёрт.
И он ведётся неспроста,
  И он ведётся неспроста,
Тот хитрый счёт, пойми!
  Тот хитрый счёт, пойми!
Ведь даже радуга — и та
  Ведь даже радуга — и та
Из тех же из семи
  Из тех же из семи
Цветов…»
  Цветов…»


Осенней медью город опалён,
Осенней медью город опалён,
Строка 67: Строка 68:
Во всех дурнушек и во всех принцесс!
Во всех дурнушек и во всех принцесс!


Осени меня своим крылом,
  Осени меня своим крылом,
Город Детства — с тайнами неназванными!
  Город Детства — с тайнами неназванными!
Счастлив я, что и в беде , и в праздновании
  Счастлив я, что и в беде , и в праздновании
Был слугой твоим и королём.
  Был слугой твоим и королём.
Я старался сделать всё, что мог,  
  Я старался сделать всё, что мог,  
Не просил судьбу ни разу — высвободи!
  Не просил судьбу ни разу — высвободи!
И скажу на самой смертной исповеди,
  И скажу на самой смертной исповеди,
Если есть на свете детский Бог:
  Если есть на свете детский Бог:
Всё я, Боже, получил сполна.
  Всё я, Боже, получил сполна.
Где, в которой расписаться ведомости?
  Где, в которой расписаться ведомости?
Об одном прошу — спаси от ненависти,
  Об одном прошу — спаси от ненависти,
Мне не причитается она!
  Мне не причитается она!
 
</poem>
И вот я врач, и вот военный год.
<poem c=1>И вот я врач, и вот военный год.
Мне семью пять, а веку — семью два.
Мне семью пять, а веку — семью два.
В обозе госпитальном кровь и пот,
В обозе госпитальном кровь и пот,
И кто-то, помню, бредит и поёт
И кто-то, помню, бредит и поёт
Печальные и странные слова:
Печальные и странные слова:
 
''  «Гори, гори, моя звезда,
«Гори, гори, моя звезда,
''  Звезда любви  приветная,
Звезда любви  приветная,
''  Ты у меня одна заветная,
Ты у меня одна заветная,
''  Другой не будет никогда…»</poem>
Другой не будет никогда…»


Ах, какая в тот день приключилась беда!..
Ах, какая в тот день приключилась беда!..

Версия от 18:27, 1 сентября 2025

Кадиш

слова и музыка Александр Галич

Кадиш — это еврейская поминальная молитва, которую произносит сын в память о покойном отце.

Эта поэма посвящена памяти великого польского писателя, врача и педагога Генрика Гольдшмита (Януша Корчака), погибшего вместе со своими воспитанниками из школы-интерната «Дом сирот» в Варшаве в лагере уничтожения Треблинка.

Как я устал повторять бесконечно всё то же и то же,
Падать и вновь на своя возвращаться круги…
Я не умею молиться, прости меня, Господи Боже.
Я не умею молиться, прости меня и помоги…

А по вечерам всё так же, как ни в чём не бывало, играет музыка:

«Сен-Луи блюз — ты во мне как боль, как ожог!..
Сен-Луи блю-ю-юз!..» — захлёбывается рожок.

А вы сидите и слушаете
И с меня не сводите глаз.
Вы платите деньги и слушаете
И с меня не сводите глаз.
Вы жрёте, пьёте и слушаете —
И с меня не сводите глаз.
И поёт мой рожок про дерево,
На котором я вздёрну вас!
Да-с, да-с…
Я никому не желаю зла. Не умею.
Я просто не знаю, как это делается.
Януш Корчак. Дневник
Уходят из Варшавы поезда,
И всё пустее гетто, всё темней…
Глядит в окно вечерняя звезда,
Гудят всю ночь, прощаясь, поезда…
И я прощаюсь с памятью моей.

   Цыган был вор, цыган был врун,
   Но тем милей вдвойне —
   Он трогал семь певучих струн
   И улыбался мне.
   И говорил: «Учи, сынок,
   Учи цыганский счёт —
   Семь дней недели создал Бог,
   Семь струн гитары — чёрт.
   И он ведётся неспроста,
   Тот хитрый счёт, пойми!
   Ведь даже радуга — и та
   Из тех же из семи
   Цветов…»
Осенней медью город опалён,
А я — хранитель всех его чудес.
Я неразменным одарён рублём,
Мне ровно дважды семь, и я влюблён
Во всех дурнушек и во всех принцесс!

   Осени меня своим крылом,
   Город Детства — с тайнами неназванными!
   Счастлив я, что и в беде , и в праздновании
   Был слугой твоим и королём.
   Я старался сделать всё, что мог,
   Не просил судьбу ни разу — высвободи!
   И скажу на самой смертной исповеди,
   Если есть на свете детский Бог:
   Всё я, Боже, получил сполна.
   Где, в которой расписаться ведомости?
   Об одном прошу — спаси от ненависти,
   Мне не причитается она!
И вот я врач, и вот военный год.
Мне семью пять, а веку — семью два.
В обозе госпитальном кровь и пот,
И кто-то, помню, бредит и поёт
Печальные и странные слова:
«Гори, гори, моя звезда,
Звезда любви приветная,
Ты у меня одна заветная,
Другой не будет никогда…»

Ах, какая в тот день приключилась беда!.. По дороге затопленной, по лесу, Чтоб проститься со мною, с чужим, навсегда, Ты прошла пограничную полосу. И могли ль мы понять в том году роковом, Что беда эта станет пощадою?.. Полинявшее знамя пустым рукавом Над платформой качалось дощатою. Наступила внезапно чужая зима — И чужая, и всё-таки близкая. Шла французская фильма в дрянном «синема», Барахло торговали австрийское, Понукали извозчики дохлых коняг, И в кафе, заколоченном наглухо, Мы с тобою сидели и пили коньяк И жевали засохшее яблоко. И в молчанье мы знали про нашу беду И надеждой не тешились гиблою, И в молчанье мы пили за эту звезду, Что печально горит над могилою:

«Умру ли я, ты над могилою Гори, сияй, моя звезда…»

Уходят из Варшавы поезда, И скоро наш черёд, как ни крути… Ну что ж — гори, гори, моя звезда, Моя шестиконечная звезда! Гори на рукаве и на груди!

Окликнет эхо давним прозвищем, И ляжет снег покровом пряничным, Когда я СНОВА СТАНУ МАЛЕНЬКИМ, А мир опять — большим и праздничным.

Когда я снова стану облаком, Когда я снова стану зябликом, Когда я СНОВА СТАНУ МАЛЕНЬКИМ И снег опять запахнет яблоком —

Меня снесут с крылечка, сонного, И я проснусь от скрипа санного, Когда я СНОВА СТАНУ МАЛЕНЬКИМ И мир чудес открою заново.

Звезда в окне, и на груди звезда, И не поймёшь, которая ясней. А я устал, и, верно, неспроста Гудят всю ночь, прощаясь, поезда — И я прощаюсь с памятью моей…

А ещё жила у нас в «Доме сирот» девочка Натя. После тяжёлой болезни она не могла ходить, но зато хорошо рисовала и сочиняла песенки — вот одна из них. Песенка девочки Нати про кораблик

Я кораблик клеила Из цветной бумаги, Из коры и клевера, С клевером на флаге. Он зелёный, розовый, Он в смолистых каплях, Клеверный, берёзовый , Славный мой кораблик.

А когда забулькают ручейки весенние, Дальнею дорогою, синевой морской Поплывёт кораблик мой к острову Спасения, Где ни войн, ни выстрелов — солнце и покой.

Я кораблик ладила, Пела, словно зяблик, Зря я время тратила — Сгинул мой кораблик. Не в грозо́вом отблеске, В буре-урагане — Попросту при обыске Смяли сапогами…

Но когда забулькают ручейки весенние, В облаках приветственно протрубит журавль , — К солнечному берегу, к острову Спасения Чей-то обязательно доплывёт корабль !

Когда-нибудь, когда вы будете вспоминать имена героев, не забудьте, пожалуйста, — я очень прошу вас! — не забудьте Петра Залевского, бывшего гренадёра, инвалида войны, служившего сторожем у нас в «Доме сирот» и убитого польскими полицаями у нас во дворе весной 1942 года.

Он убирал наш бедный двор, Когда они пришли. И странен был их разговор — Как на краю земли, Как разговор у той черты, Где только «нет» и «да». Они ему сказали: «Ты! А ну, иди сюда!» Они спросили: «Ты поляк?» И он сказал: «Поляк». Они спросили: «Как же так?» И он сказал: «Вот так». «Но ты ж, культяпый, хочешь жить! Зачем же, чёрт возьми, Ты в гетто нянчится, как жид, С жидовскими детьми?! К чему, — сказали, — трам-там-там, К чему такая спесь?! Пойми, — сказали, — Польша — там!» А он ответил: «Здесь! И здесь она, и там она, Она везде одна — Моя несчастная страна… Прекрасная страна!» И вновь спросили: «Ты — поляк?» И он сказал: «Поляк!» «Ну что ж, — сказали. — Значит, так». И он ответил: «Так». «Ну что ж, — сказали. — Кончен бал!» Скомандовали: «Пли!» И прежде, чем он сам упал, Упали костыли. И прежде, чем пришли покой, И сон, и тишина, Он помахать успел рукой Глядевшим из окна.

…О, дай мне Бог конец такой — Всю боль испив до дна, В свой смертный миг махнуть рукой Глядящим из окна!

А потом наступил такой день, когда «Дому сирот» — и детям, и воспитателям — приказано было явиться с вещами на Умшлягплац (так называлась при немцах площадь у Гданьского вокзала).

Эшелон уходит ровно в полночь. Паровоз-балбес пыхтит: «Шолом !» Вдоль перрона строем встала сволочь. Сволочь провожает эшелон.

Эшелон уходит ровно в полночь. Эшелон уходит прямо в рай. Как мечтает поскорее сволочь Донести, что Польша — юденфрай.

Юденфрай — Варшава, Познань, Краков, Весь Протекторат — из края в край В чёрной чертовне паучьих знаков — Ныне и вовеки — юденфрай!

А на Умшлягплаце у вокзала Гетто ждёт устало — чей черёд? И гремит последняя осанна Лаем полицая: «Дом сирот»!

Шевелит губами переводчик — Глотка пересохла, грудь в тисках… Но уже поднялся старый Корчак С девочкою Натей на руках.

Знаменосец — козырёк заломом, Чубчик вьётся, словно завитой. И горит на знамени зелёном — Клевер, клевер, клевер золотой.

Два горниста поднимают трубы, Знаменосец выпрямил древко… Детские обветренные губы Запевают гордо и легко:

«Наш славный поход начинается просто: От Старого Мяста до Гданьского моста, И дальше, и с песней, построясь по росту, — К варшавским предместьям, по Гданьскому мосту, По Гданьскому мосту! По улицам Гданьска, по улицам Гданьска Шагают девчонки Марыся и Баська, А маленький Боля, а рыженький Боля Застыл, потрясённый, у края прибоя, У края прибоя…»

Пахнет морем, тёплым и солёным, Вечным морем и людской тщетой, И горит на знамени зелёном — Клевер, клевер, клевер золотой!

Мы идём по четверо, рядами, Сквозь кордон эсэсовских ворон… Дальше начинается преданье. Дальше мы выходим на перрон.

И бежит за мною переводчик, Робко прикасается к плечу: «Вам разрешено остаться, Корчак…» Если верить сказке, я молчу.

К поезду, к чугунному парому, Я веду детей, как на урок. Надо — вдоль вагонов по перрону, Вдоль. А мы шагаем — поперёк!

Рваными ботинками бряцая, Мы идём не вдоль, а поперёк, И берут, смешавшись, полицаи Кожаной рукой под козырёк!

И стихает плач в аду вагонном, И над всей прощальной маетой — Пламенем на знамени зелёном — Клевер, клевер, клевер золотой!

Может, в жизни было по-другому, Только эта сказка вам не врёт: К своему последнему вагону, К своему чистилищу-вагону, К пахнущему хлоркою вагону С песнею подходит «Дом сирот»:

«По улицам Лодзи, по улицам Лодзи Шагают вприпрыжку почтенные гости, Шагают мальчишки, шагают девчонки, И дуют в дуделки, и крутят трещотки… И крутят трещотки! Ведут нас дороги, и шляхи, и тракты В снега Закопане, где синие Татры, На белой вершине — зелёное знамя, И вся наша медная Польша под нами, Вся Польша…»

И тут кто-то, не выдержав, дал сигнал к отправлению — и эшелон Варшава — Треблинка задолго до назначенного часа — случай совершенно невероятный — тронулся в путь…

Вот и кончена песня. Вот и смолкли трещотки, Вот и скорчено небо В переплёте решётки… И державе своей Под вагонную тряску Сочиняет король Угомонную сказку…

Итак, начнём, благословясь… Лет сто тому назад В своём дворце неряха-князь Развёл везде такую грязь,

Что был и сам не рад. И как-то, очень рассердясь, Призвал он маляра. «А не пора ли, — молвил князь, — Закрасить краской эту грязь?» Маляр сказал: «Пора! Давно пора, вельможный князь, Давным-давно пора». И стала грязно-белой грязь, И стала грязно-синей грязь, И стала грязно-жёлтой грязь Под кистью маляра. А потому, что грязь — есть грязь, В какой ты цвет её ни крась.

Нет, некстати была эта сказка, некстати… И молчит моя милая чудо-держава, А потом неожиданно голосом Нати Невпопад говорит: «До свиданья, Варшава!» И тогда, как стучат колотушкой о шпалу, Застучали сердца — колотушкой о шпалу, Загудели сердца: «Мы вернёмся в Варшаву! Мы вернёмся, вернёмся, вернёмся в Варшаву!» По вагонам, подобно лесному пожару, Из вагона в вагон, от состава к составу, Как присяга, гремит: «Мы вернёмся в Варшаву! Мы вернёмся, вернёмся, вернёмся в Варшаву! Пусть мы дымом растаем над адовым пеклом, Пусть тела превратятся в горючую лаву — Но дождём, но травою, но ветром, но пеплом Мы вернёмся, вернёмся, вернёмся в Варшаву!»

А мне-то, а мне — что делать? И так моё сердце — в клочьях! Я в том же трясусь вагоне И в том же горю пожаре… Но из года семидесятого Я вам кричу: «Пан Корчак! Не возвращайтесь! Вам стыдно будет в этой Варшаве!

Землю отмыли добела, Нету ни рвов, ни кочек, Гранитные обелиски Твердят о бессмертной славе… Но слёзы и кровь забыты, Поймите это, пан Корчак! И — не возвращайтесь! Вам страшно будет в этой Варшаве!

Дали зрелищ и хлеба, Взяли Вислу и Татры, Землю, море и небо — Всё, мол, наше… А так ли?! Дня осеннего пряжа

С вещим зовом кукушки — Ваша? Врёте, не ваша! Это осень Костюшки! Небо в пепле и в саже От фабричного дыма. Ваше? Врёте, не ваше!

Это небо Тувима! Сосны — гордые стражи Там, над Балтикой пенной, — Ваши? Врёте, не ваши! Это сосны Шопена! Беды плодятся весело, Радость в слезах и в корчах, И много ль мы видели радости На маленьком нашем шаре?! Не возвращайтесь в Варшаву, Я очень прошу вас, пан Корчак! Не возвращайтесь! Вам нечего делать в этой Варшаве!

Паясничают гомункулусы , Геройские рожи корчат, Рвётся к нечистой власти Орава речистой швали… Не возвращайтесь в Варшаву, Я очень прошу вас, пан Корчак! Вы будете чужеземцем В вашей родной Варшаве!»

А по вечерам всё так же играет музыка. Музыка, музыка — как ни в чём не бывало: «Сен-Луи блюз — ты во мне как боль, как ожог!.. Сен-Луи блю-ю-юз!..» — захлёбывается рожок.


На пластинках «моно» и «стерео», Горячей признанья в любви, Поёт мой рожок про дерево — Там, на родине, в Сен-Луи.

Над землёй моей отчей выстрелы Пыльной ночью — всё бах да бах! Но гоните монету, мистеры, И за выпивку, и за баб! А ещё — ну прямо комедия! — А ещё за вами должок — Выкладывайте последние За то, что поёт рожок! А вы сидите и слушаете И с меня не сводите глаз. Вы платите деньги и слушаете И с меня не сводите глаз. Вы жрёте, пьёте и слушаете — И с меня не сводите глаз. И поёт мой рожок про дерево, На котором я вздёрну вас! Да-с! Да-с!

Я никому не желаю зла. Не умею. Я просто не знаю, как это делается.

Как я устал повторять бесконечно всё то же и то же, Падать и вновь на своя возвращаться круги… Я не умею молиться, прости меня, Господи Боже. Я не умею молиться. Прости меня и помоги!.. </poem>1970

Год: 1970
Жанр: АП, Классическая АП, Поэзия
Тэги: Кадиш, Корчак, Холокост, Память, Варшава, Дети, Война


Исполнение

Видео/аудио Исполнитель Ссылка Комментарий
Аудио Александр Галич Link

Поиск на ChordsVault.com

0